— здравствуйте, это клуб любителей делать поспешные выводы?
— я так понимаю, вы любите есть гречку с изюмом?

— привет.
— не смей вступать со мной в контакт, сраный хуеносец, ты что, твою мать, задумал, ущемлять мои права? изнасиловать? думаешь, ты такой подкатил, а я повелась и стала твоей рабыней? может быть, домработницей? я таких как ты, мразей, насквозь вижу, декриминализировали домашнее насилие – теперь всё можно? я вооружена до зубов, у меня есть мачете, дробовик, перцовый балончик и поддержка с воздуха, если будет нужно – я разнесу к пресвятым ебеням твой дом и машину, а тебя стерилизую и отправлю в подпольную пакистанскую лабораторию на органы, феминизм не позволит вонючим мужикам творить с нами что угодно, мразина!
— как дела?

я помню чудное мгновенье:
не мог найти свои носки
и, не скрывая удивленья,
узнал, что я и есть они.

я не ем после шести, потому что вечером в моём желудке наступает тьма, и криминальные углеводы начинают творить беззаконие, избивая метаболизм, грабя белок и насилуя жировые клетки. и лишь тёмный активированный рыцарь способен восстановить порядок, потому что он герой, которого желудок заслуживает, но не тот, который нужен ему сейчас. и несварение преследует его, потому что он выдержит. потому что он не герой. он — противодиарейный страж и адсорбирующий защитник. он — активированный уголь. о, бутеры.

— сынок, мы должны тебе кое-что сказать. ты радиоприёмный.
— неееееееееее... пшшшшш... еееееет!!!

​​не забывайте.

я: *режу палец о сторублевую купюру*
я: проклятый капитализм.

вы не поверите, но с новой кисточкой от максфактор мои ресницы укусили питера паркера, и теперь он человек-ресницы.

без труда не вытащишь и вставишь не туда.

бесконечная серость в окнах
день за днём, и конца не видно,
я леплю себе новый кокон
из младенцев и мха с повидлом.

причины, по которым я не отвечаю на звонки:

1. я сплю.
2. я в ванной.
3. я чихнул так сильно, что меня засосало в пространственно-временную дыру, и теперь я отбиваюсь газетой от динозавров в далёком-далёком 1998-ом году.

однажды ты спросишь, что я люблю больше: вываливаться из распоротого живота лосося или быть усами твоей сестры. я отвечу: "да, капитан!" ты уйдешь, так и не убрав за собой на минном поле.

а я хочу, а я хочу опять
орать, орать, орать, орать, орать,
орать на крышах и орать в лесу,
и даже молча я орать хочу.

у лукоморья влад зелёный,
седой игнат на дубе том,
и днем и ночью стас ест брови,
летает по лесу артём.

что ж ты, фраер, сдал назад,
не по масти я тебе,
и целуй меня везде,
восемнадцать мне уже.

карусель, карусель,
это мякиш из глаз,
прокатилась маша слишком быстро.

у лукоморья девид боуи,
radiohead на боуи том,
и днём и ночью рот мадонны
глотает чей-то микрофон.

идёт направо — песнь заводит,
налево — треки кэти би,
там фонограмма элли голдинг,
русалка на ветвях джей-зи;

там на неведомых дорожках
следы невиданных дель рей;
бейонсе там на курьих ножках,
по весу равная coldplay;

там тимберлейк визжит как в порно;
там от green day воняет дорном,

а канье уэст блюёт мочой,
и тридцать витязей foo fighters
из бритни спирс выходят красных,
и с ними дядька их pink floyd;

там кэти пэрри мимоходом
икает в песнях linkin park;
там майли сайрус в клипе новом
совестно с skrillex и daft punk
даёт в себя засунуть танк;

там царь кобейн ружьём наелся;
там русский дух... там майкл джексон!

и я там был, шакиру пил,
по ушам текло, говно заебало.

лучше синица в руках, чем жирафы в кедах.